Запах сказки, или «Ледовое Побоище»

15 сентября 2019
поделиться
Рассказ тамбовского автора Елены Луканкиной.

Пройдёт ещё много зим, но эту я буду вспоминать всегда.
Тогда зимний город напоминал сказку, в которой жили только добрые герои, а злых и не было в помине. Так, действительно, мне казалось. Городской каток переливался калейдоскопом. Краснощёкая ребятня не капризничала, а старательно разлиновывала искрящийся под ногами лёд. Влюблённые парочки, держась за руки, медленно скользили в такт друг другу, выводя гармоничные вензеля. Я же первый раз в жизни встала на коньки — Сашка уговорил. 
Как сейчас помню — на мне было кургузенькое пальтецо, жёлтая шапочка, связанные бабушкой на совесть варежки, а на ногах красовались взятые напрокат коньки. Страшно было — слов нет. Сколько раз я полировала лёд, и сколько синяков этот лёд мне взамен отутюжил на теле — не сосчитать. Со льда я сошла, как хорошенько побитый воин. Однако в экстремалки записываться не собиралась. Так Сашке и заявила. На что он улыбнулся мне, сперва пошутил колко, а потом так горячо обнял, что мне снова захотелось заслужить эту нежность десятками падений и йодовых сеточек.
Сашка был моим рыцарем, моим героем. В свои двадцать лет я слушала только его одного, он был авторитетом во всём. И то, что он меня любил, только подчёркивало мою значимость и уникальность. Не мог ведь Сашка любить кого попало?! Я гордилась им и в тоже время собой. С этими мыслями я и возвращалась со своих горе-катаний, держа за руку своего кумира. Но он почему-то всю дорогу рассказывал мне о Ледовом побоище на Чудском озере.
— Да, Настька, ты бы ой как помогла рыцарям-крестоносцам в том сражении своей нерасторопностью. Александр Невский тебя на кол посадил бы, и все дела. Воин из тебя точно бы не вышел… А ты хоть знаешь, в каком году побоище-то было?
— Из тебя тоже вышел бы никакой воин! — с опозданием, но гордо и обиженно буркнула я.
— Это почему же?
— У меня ноги гудят и всё болит, а ты меня всё учишь, нет бы — пожалел…
Сашка, не дав закончить мою жалобную и воспитательную речь, подхватил меня, как пушинку, на руки.
— Так лучше?
— Да, — мгновенно оттаяла я и уткнулась носом в Сашкин ворот.
Вечер настраивал зоркость, зажигая уличные фонари. В нашу честь. Сашка был победителем, а я его заслуженным трофеем. Он нёс меня гордо и красиво. Как на репетиции. Торжественная аллея парка встречала нас, словно триумфаторов, не хватало разве что цветов. Если бы мы не были в снегу и такими уставшими, по-зимнему закутанными в несколько слоёв одежды, то вполне сошли бы за принца с принцессой. Даже нет, лучше, — на жениха и невесту. Но ликование моё быстро сошло на нет, как только я услышала позади себя учащающиеся шаги и типичную фразу, которая семафорила о приближающейся опасности.
— Сигаретки не будет?
— Нет, — сказал, как отрезал, Сашка, даже не оборачиваясь.
Моё сердце ушло в пятки, и это для меня стало открытием. Не думала, что и вправду так бывает — прямо в пятки. Я выглянула из-за Сашкиной спины и увидела двух бугаёв, которые были явно не из моей сказки.
— Тогда девочку дай понести…
Эти слова прогремели в сопровождении отменного лошадиного ржания. «Да, человек от лошади недалеко ушёл», — подумала я, и сердечко забилось ещё сильнее.
Сашка быстро остановился и опустил меня на землю. Я действительно оказалась на земле, но её уже не чувствовала. Мне так хотелось перемотать этот жуткий кадр, пропустить его. В это мгновение парк мне показался склепом, под снегом которого лежат сотни мёртвых и слушают сейчас каждый мой вздох. А дышать я начинала нервно и учащённо. Рядом со мной стоял непоколебимый Сашка — моя крепость. Но почему-то сейчас больше всего я хотела оберегать именно его.
«Ребята, какие проблемы?» – спокойно и рассудительно спросил он. «Всё, это конец», — подумала я, закрыла глаза и ещё сильней укуталась в Сашкино пальто. Передо мной пролетал сегодняшний день: каток, мой Сашка, улыбчивые лица людей, честно заработанные синяки, торжественный парк… И только два этих здоровяка настырно лезли в мою сказку, как запрещённый двадцать пятый кадр.
В мыслях за эти секунды я уже попрощалась со всем дорогим мне в этой жизни. Но всё же я понимала, что защищена. Сашкина грудь напряжённо вздымалась, из неё вылетали какие-то громкие звуки. Он вёл словесную перепалку, в которой явно выигрывал. Но чтобы победить по-настоящему, надо говорить с врагом на его языке, а это был язык кулаков. Я знала, что ещё чуть-чуть - и разговор перейдёт в другую плоскость. 
«Если я увижу Сашкину кровь, я их порву, как Тузик грелку», — молнией, разрывающей меня на части, пролетело в моих мыслях. Я сжала свои крохотные кулачки и ещё сильнее вжалась в Сашку, тем самым напоминая, что я с ним, я готова, я люблю его. Но что-то всё же меня успокаивало. И это был Сашкин запах. Он будто уводил меня из реальности, в другие мысли и измерения. Вот, что я возьму с собой ТУДА, — этот запах, родной и тёплый. Он из моей сказки, в которой Сашка носит меня на руках и крепко обнимает. Мне невозможно облечь этот запах в слова, он просто есть, он во мне. Я возьму этот запах в своё будущее или в иную жизнь — неважно, но его у меня не отнять. В нём моя сила. И тут я решилась.
Неожиданно повернувшись к разбойникам из чужой сказки, по-пионерски выдавила я из себя отчаянный и неуместный вопрос:
— А вы хоть знаете, в каком году было Ледовое побоище?
Сашка резко замолчал. Тупые, наглые лица качков обнулились. Вопрос завис над ними дамокловым мечом. Они никак не могли понять, причём тут Ледовое побоище и с чем его едят? В этот момент в их головах явно что-то перемкнуло. Несколько секунд парк, он же склеп, молчал, ни единая ветка не шелохнулась. «Может, нас всё же не похоронят», — подумала тогда я. И нас не похоронили. А значит – Ледовое побоище ещё не проиграно.
Вдруг на фоне всей этой застывшей картины появился он — наш лохматый спаситель. Вдалеке показался пёс — по виду бездомный, голодный и разозлённый не на шутку. Его глаза искрились, как металлический снег, — яростно и магически. Кажется, только тогда я выдохнула сжатый от напряжения воздух. 
Пёс лаял, как заворожённый. Поначалу он даже перепугал меня сильнее, чем эти два остолопа. Но, приблизившись к нам, четырёхлапый зверь проникновенно и мудро посмотрел в мои глаза и оскалился. «Я вас спасу, — так пересказывала я себе собачью тактику. — Подмигнуть же не могу, язык показать тоже, я же всё-таки собака, а вот оголить клыки умею, но это знак союзничества». И я угадала. Пёс и вправду двинулся в сторону наших обидчиков, гипнотически рыча. Это было достойно: пёс уважал своих врагов, не спешил, будто выжидал время для их отступления и одновременно не выпускал из виду. 
Бугаи, отягощённые предыдущим вопросом, не понимали, что происходит. Мимика явно запаздывала за движением скудной мысли. Мне казалось, что время тянется ленивой жвачкой и что мы вообще снимаемся в «Матрице». Зато моё сердце в груди срывалось с петель, Сашкино тоже осваивало технику азбуки Морзе. И тут я снова решилась. Если моя прародительница — не Жанна Д’Арк, значит не жить мне на свете белом.
— Фас! — громко и грозно вырвалось из моей груди.
Пёс, наверное, сам опешил от моей решительности и чуть не заскулил, но не подвёл меня и жадно кинулся на двух из ларца, одинаковых с лица. Если серое вещество крепышей не работало, то ноги понимали всё с первого слова — моей команды: «Фас!» Они рванули в разные стороны парка, словно неуклюжие рога пучеглазого троллейбуса, которые, замыкая, всё же сошлись по закону трусости. Один из утекающих, сообразив, что бежит не туда, петляя, нагнал второго.
Пёс и не старался догнать капитулирующих, разве что для видимости пробежал метров десять и сбросил скорость.
Мой Сашка не понимал, что происходит, а я, всхлипывая, снова уткнулась в его ворот — то ли от испуга, то ли от гордости.
— Ты чего, Насть? — начал теребить меня Сашка.
А я захлебывалась в слезах, всё пыталась ему сказать.
— Я знаю, з-з-з-знаю…
— Чего знаешь-то, а? — утирая горячими ладонями мои блестящие на морозе слезинки, спрашивал перепуганный Сашка.
— В тыща, в тыща двести сорок втором году оно было, побоище твоё…
Услышав это, Сашка не выдержал и рассмеялся так, что пёс, всё ещё карауливший наш покой вдалеке парка, прибежал на этот раскатистый смех. Виляя хвостом, минуту назад разъярённый зверь уже казался дружелюбным и безобидным.
— Ты у меня молодчинка! Слышишь, — твердил мне Сашка и не выпускал из своих надёжных объятий, — видишь, как полезно знать историю!
— Дурачок, ты знаешь, как я испугалась! — неразборчиво бубнила я через пальто. Сашка гладил мою жёлтую заснеженную шапку, и мне так хотелось, чтобы он не останавливался.
— И ты — молодчина, — с улыбкой сказал Сашка псу и не побоялся погладить его. — А может, ты — тот самый доблестный Александр, выигравший сражение 1242 года? Насть, ты веришь в переселение душ?
От этих слов пёс, кажется, стал ещё преданнее вилять хвостом, теперь уже благородного происхождения.
— Я очень-очень люблю тебя… — почему-то вырвалось у меня, и я снова заплакала.
— И я тебя, солнышко…
Сашка бережно опустил меня, кругом было белым-бело. Он начал жарко целовать моё лицо, но крупные слёзы продолжали катиться за ворот.
— Ну чего ты, глупенькая моя… — по-детски лепетал Сашка. — Посмотри на него — видишь, как он держится, а, поди, сильней тебя перетрухал. Псу нежный тон Сашки, судя по всему, понравился, и он начал ласково тереться о его ноги.
— Тебя как зовут, храбрый рыцарь? — начал знакомиться Сашка.
— Невский его будут звать, — неожиданно сказала я. — Я тебя домой возьму, пойдёшь ко мне? — вся заплаканная я стала гладить своего спасителя.
Наречённый Невский лизнул меня своим горячим и шершавым языком — так и началась наша дружба. Через год мы с Сашкой отыграли свадьбу и перевезли в новый дом своего ангела-хранителя. Конечно, наш городской парк — не лёд Чудского озера, и наш лохматый Невский — вовсе не Невский Александр. Но история эта была взаправду.

— Как же ты растолстел, приятель, на домашних харчах, а?!
Но в ответ большой и величавый Невский только и делает, что продолжает усердно вылизывать свою миску. Я всегда вспоминаю эту историю в парке, когда мне не хочется гладить гору скопившегося белья. Носки, брюки, майки, майки, брюки, носки… Барахло барахлом! Но как только я обдаю паром рубашки, тот запах снова обволакивает меня — Сашкин запах, запах сказки, который я забрала в своё будущее. И снова тот воскресный зимний день я краду у своей памяти. Каток, синяки, парк, я на руках у Сашки… Мой ещё один любимый мужчина, и тоже Александр, будто опережает это воспоминание, прибегает и, высунув от удовольствия язык, смотрит, прямо как тогда.
— Чёрт побери это побоище, а представь, если бы я не знала, когда оно стряслось? Что бы тогда было? — спрашиваю я своего довольного Невского, отважного заступника. А он только поглядывает на меня с прищуром, будто смеётся, и слушает шипение утюга.
— То-то и оно! — говорю я ему победоносно и хвастливо, хотя знаю, что дело совсем не в побоище, а в Невском, нашем Невском.
— Ты там скоро, Насть? Давай собирайся, потом догладишь…
Это мой Сашка опять бурчит. Мы ведь зимой по воскресеньям теперь ходим на каток. Традиция.
— У меня тут целая гора, может, в следующие выходные сходим? — начинаю я щекотать своего муженька.
— Так, нечего отнекиваться, а ну давай!
С этой командой серьёзный Сашка входит в спальню, дёргает за хвост шипящий утюг и забирает меня в нашу сказку. Я прижимаюсь к нему, как тогда — маленькой и хрупкой девчонкой и мысленно благодарю Бога за всё, что у меня есть. Сашка пахнет домом, подаренными на Новый год духами, и персиковым соком, который он любит больше всякого пива и коктейлей.
Кургузое пальтишко я уже сменила на удобный и уютный пуховик, а вот шапочку жёлтую и варежки надеваю непременно. 
Снова каток встречает нас калейдоскопом лиц и красок. Я уже катаюсь без поддержки, но Сашкину руку ловлю машинально.
А Невский наверняка теперь сладко спит дома от моих сытных щей своим собачьим сном, и если снится ему не Ледовое побоище, то два подлых, сматывающихся крестоносца — это точно!

pixabay.com