Александр Майкапар: «Наша культура — абсолютно интегрированное в Европу наследие»

18 октября 2018
Количество просмотров278
поделиться
Музыкант с мировым именем читает в Тамбове цикл открытых лекций

Первое знакомство с Александром Майкапаром у меня случилось заочно. Три года назад позвонившая из Москвы подруга Ольга рассказала о совершенно необычном человеке, с которым она познакомилась в булочной. «Он рассказал, что скоро приедет в Тамбов с органным концертом», — говорила она. Когда Ольга рассказала собеседнику о том, что у неё есть друзья в Тамбове, импозантный мужчина, представившийся Александром, велел нам непременно прийти в тамбовский костёл на его концерт. Вот так однажды меня пригласил на свой концерт сам Александр Майкапар.

Нынешняя встреча тоже несёт в себе элемент неожиданности. В этом году Александр Евгеньевич посетил Тамбов с циклом культурологических лекций. Мы договорились об интервью, но все корреспонденты «Экземпляра» оказались заняты подготовкой ко Дню учителя. Но не отменять же встречу с интересным и не очень-то и частым гостем в Тамбове!

Каков он, музыкант, композитор, искусствовед, переводчик, музыкальный комментатор, педагог и председатель московского общества караимов Александр Майкапар? Об этом наше интервью.

— Александр Евгеньевич, вы представитель очень редкого и малочисленного народа. Чувствуете ли вы свою ответственность за сохранение наследия караимов?

— Чувствую. Но сразу признаюсь, что я не очень хороший председатель нашего Московского общества караимов, потому что я настолько занят вообще всем тем, чем я занят, что недостаточно уделяю внимания нашей общинной жизни. Мне лестно, что я председатель общества караимов в Москве, но осознаю, что должен делать больше. Но у меня есть хорошие, очень деятельные коллеги в правлении общества, они замечательно это всё как-то восполняют. Вот так мы и живем.

— Ваша семья и, даже можно сказать, ваш род тесно связан с музыкой…

— Майкапары — самая старая музыкальная династия, которая ещё продолжается. Год назад в декабре исполнилось 150 лет со дня рождения моего деда, которого до сих пор очень много играют. Он оставил большое творческое наследие, главным образом, в области детского, юношеского музыкального образования, его сборники пьес — это классика. Я это утверждаю не потому, что он мой дед, а потому что это — факт. И в одном ряду перечисляются инвенции для фортепиано Баха, «Альбом для юношества» Шумана, «Детский альбом» Чайковского и «Бирюльки» Майкапара.

— Очень интересный у вас выбор музыкальных инструментов, довольно необычный, редкий: клавесин, орган… Почему так сложилось?

— Я бы не сказал, что сейчас они необычные и редкие: органистов становится много, орган преподаётся уже во многих учебных заведениях, вузах России. Ну даже посмотрите на концерты в католическом храме в вашем городе: каждый месяц органные выступления и почти всегда разные музыканты.

— Но всё равно пианистов больше!

— Пианистов больше, потому что фортепьяно у людей чаще дома стоит (улыбается). Но я так думаю, что сейчас интерес к этим инструментам стал нормальным, каким он должен быть. Помню мои первые концерты на клавесине в Гнесинском концертном зале, вот тогда был ажиотаж! Хотели слушать и слышать клавесинную музыку не в каком-то аранжированном виде, а именно на клавесине. Уже прониклись мыслью, что Куперен, Скарлатти писали для клавесина, и любое исполнение их произведений на фортепьяно — это отход от идеи композитора. Со временем эти взгляды очень укрепились, появилось целое направление музыкантов с аутентичным отношением к тексту. Имеется в виду исполнение, основанное на знании традиций, того, как это было во времена композиторов. Это знание происходит из изучения трактатов, изучения инструментов. Многие старинные инструменты, особенно на Западе, реставрируются, приводятся в такое хорошее состояние, что на них можно играть. Они дают представление об именно той палитре инструментов, на которую опирался, создавая произведение, композитор того времени. 

В качестве ремарки. Бах для фортепьяно написал чуть-чуть, это чуть-чуть — трёхголосный ричеркар из «Музыкального приношения», который Бах импровизировал, когда посетил дворец в 1747 году в Потсдаме по приглашению прусского монарха. Фридрих Великий, ведя его по дворцу, показал четырнадцать новеньких хаммерклавиров (ранняя разновидность фортепиано — А.П.). И на одном из них Фридрих попросил Баха сыграть импровизацию. Бах сыграл, потом вернулся в Лейпциг, записал эту музыку и послал монарху в качестве подарка. И мы делаем вывод, что это «Музыкальное приношение» он записал как бы как фортепьянное произведение. А всё остальное им написанное — для клавесина, и эти произведения желательно исполнять на том инструменте, для которого они написаны. Хотя есть пианисты, играющие замечательно эту музыку на рояле...

— А часто удаётся играть на клавесине? Наверное, это ещё более редкий инструмент, чем орган?

— Клавесин — редкий инструмент. Хороший клавесин в хорошем состоянии — ещё более редкий инструмент, но и такой есть. Я преподаю в Российской академии музыки имени Гнесиных, веду класс клавесина, органа и фортепьяно.

— Но это старинные клавесины или?..

— Нет, это инструменты нашего времени, они в большей или меньшей степени копии каких-то старых образцов, созданы по той же технологии. За ними хороший уход. Я не до такой степени оголтелый, чтобы говорить: «Нет! Никогда на этом инструменте играть не буду!», — только если это не совсем уж...

— А если это, например, синтезатор, имитирующий звук клавесина?

— Синтезатор меня никогда не привлекал, и я не вижу художественных перспектив. Но, скажем, электронный орган, что теперь распространено, вещь, хотя бы для технического освоения органа, как тренажёр, полезная. Техника исполнения очень выросла у молодого поколения органистов потому, что они могут обзавестись таким инструментом дома и заниматься, оттачивать своё если не высшее мастерство, то хотя бы какую-то систему координации рук и ног в игре на органе. Они могут делать так же, как пианисты, скрипачи, флейтисты: прийти домой, достать свой инструмент и заниматься. 

Моя юность прошла в период, когда не было таких возможностей, и надо было договариваться где-то о занятиях. Я, например, ходил какое-то время к баптистам, которые разрешали мне играть на их инструменте. Но это было, так сказать, «ярое» советское время, и

когда я с этим багажом репетиций, окончив институт имени Гнесиных, пришёл к директору училища имени Гнесиных предлагать себя в качестве преподавателя, мне был один ответ: «Нам сектанты не нужны!» 

— Все посещения фиксировались?

— Это долгая история. Там была группа учащихся училища, которая пела в хоре у баптистов, и когда их раскрыли и стали «утюжить», они говорят: «Ну а что вы нас ругаете? У вас аспирант Майкапар играет там на органе!» А я играл не на службе, мне просто дали возможность заниматься на органе. Я не мог играть так в музее Глинки, где был и есть орган, или ещё где-то... В большом зале консерватории — немыслимо было... Леонид Исаакович Ройзман, профессор, у которого я учился, был очень окрылён, когда, по-моему, с американской выставки остался неувезённым электроорган и осел в зале Дома композиторов. Появилась возможность там заниматься. Потому что даже Ройзман не мог достаточно времени для своих концертов заниматься на инструментах консерватории. Эти органы были все по часам расписаны, и очень строго каралось, если в назначенное для репетиции время студент не пришёл... Ценилась такая возможность на вес золота.

— Вот ещё интересный факт вашей биографии. Вы были и, может быть, сейчас продолжаете сотрудничать с BBC как комментатор. Как получилось, что вы стали комментатором BBC?

— Для меня это тоже загадка. Вдруг в какой-то момент раздался звонок из Лондона с предложением поучаствовать в передаче о «Потерянном рае» Мильтона. Мне предложили порассуждать о музыке той эпохи. Я дал согласие. Понятия не имею, как BBC на меня вышла. Это для меня навсегда осталось загадкой. Вскоре после этого последовало замечательное, и я теперь задним числом понимаю, грандиозное предложение — вести цикл музыкальных передач по понедельникам на Русской службе BBC. Там была ведущая из наших, эмигрировавших в своё время людей. И у нас образовался для меня очень приятный тандем. Заранее обговаривались темы, я прилетал, и мы записывали 15-16 передач по приготовленным мною сюжетам, очень разным. 

Со временем это вылилось в беседы за клавесином, за органом о музыке, композиторах. В студию поначалу привозили орган «Позитив» — такой небольшой, типа буфета, одномануальный, с одной клавиатурой, но на нём можно было что-то иллюстрировать, о чём-то рассуждать, говорить... Жанр передачи не позволял большие произведения целиком исполнить — это не концерт, это беседы, это привлечение слушателей, так сказать, «на крючочек» интереса какого-то, рассказы об интерпретации, инструментах, конкретных произведениях. Потом постепенно договорились с лондонскими церквями: если я приезжал на органную «сессию», то записи мы сделали на их органах. Настоятели церквей всегда были очень довольны, внимание BBC ценилось. 

Потом BBC договорилась о записи передач с одной старинной фирмой клавишных инструментов, которой больше ста лет. Это семейное дело. На первом этаже двухэтажного здания был демонстрационный зал с роялями самых разных фасонов, самых разных времён! Шопеновского времени, бетховенской эпохи, середины XIX века... И все инструменты в рабочем, отреставрированном виде. Это рассчитано на любителей, которые могут к ним прийти, посмотреть и сказать: «О, этот мне нравится! Упакуйте и в Австралию пошлите». А на втором этаже — старинные клавесины, вирджиналы, клавикорды... Мы там сделали много записей. 
Всего на ВВС около трёхсот передач вышло.

— Сейчас этот проект продолжается?

— Сейчас нет. Но ни один проект радийно-телевизионный не живёт вечно, если это не «Поле чудес». Но этот период был очень ярким. Очень творческое время...

— Как попали в Лондон, сами не поняли... А с Тамбовом вас что связывает, ведь вы же не в первый раз у нас?

— С Тамбовом ситуация естественнее...

— Понятно, что орган... Но не единственный же орган в России...

— Ну я не скажу, что только в Тамбов езжу. Но в ваш город очень люблю приезжать. Мне здесь очень хорошо. Когда приезжаю на концерт в католическом храме, останавливаюсь в приходском доме. Я очень хорошо себя там чувствую. Могу репетировать, заниматься... Если это лето и чудесная погода — могу выйти на набережную, которая мне очень нравится. В общем, какие-то связи здесь образовались для меня очень приятные... Так что я с удовольствием приезжаю.

— Цикл лекций, который вы привезли, касается в основном искусства и культуры Западной Европы? Почему именно так?

— Я этим много занимался. Недавно вышла моя книга «Новые заветы и христианские святые в искусстве старых мастеров». Это, в общем, плод многих десятилетий. У меня был знакомый один замечательный, американский композитор русского происхождения Николай Слонимский. Он умер на 102-м году жизни, а на 101-м выпустил очередную свою книгу, автобиографическую, которая называлась «Первые сто лет моей жизни» (улыбается). А я в шутку говорю, что эта моя книга — итог первых семидесяти лет моей жизни.

Как-то сложилось так, что мои интересы связаны с западной музыкой. Я сыграл полное собрание сочинений Франсуа Куперена для клавесина, четыре тома. С этим тоже смешная история связана. Первый раз это собрание французского клавесинного классика я играл при поддержке посольства Франции, и открытие этого цикла проходило в Останкинском дворце. Полный зал народа... Вела концерт дама из посольства, которая очень волновалась. И вот все расселись, она выпустила, так сказать, воздух волнения, подобралась и выходит к публике: «Уважаемые дамы и господа! Мы начинаем цикл из произведений великого французского композитора... Франсуа Миттерана!» Хохот в зале. Тогда Миттеран был президентом Франции. Это развеселило публику, и концерт полился очень непринуждённо, как и должно быть для этой музыки — естественно, легко и радостно. 

Потом я сыграл и записал всего Баха к 300-летию со дня его рождения — всего пятнадцать концертных программ.

Я перевёл книгу Джеймса Холла «Словарь сюжетов и символов в искусстве». Это 800-страничное издание, вышедшее четырьмя томами, совершенно необходимая книга для любого, кто хочет пойти в картинную галерею посмотреть картины европейских художников. Это не описание какой-то отдельной конкретной картины, а словарь сюжетов, то есть рассказ о содержании картин и сюжетов, на которые писали многие художники. 

Вот так и сложилось... Я не скрываю, что цикл лекций «Энциклопедия» с подзаголовком «История идей в европейском искусстве» — это итог всей моей долгой работы.

— По вашему мнению, насколько российскую культуру, искусство можно считать частью европейской? Или это два разных мира? Или где-то пересекаются? 

— Нет, наша культура — абсолютно интегрированное в Европу наследие. Абсолютно! Как можно отделять, к примеру, всю нашу классическую живопись великолепную, потрясающую?! Я только что играл в Калуге, это был органный концерт, на электронном органе, кстати, который установлен в картинной галерее. И когда я приехал, там была развёрнута выставка Репина. Замечательная! Просто замечательная! А играл я западную музыку... И ни у кого не возникало никаких вопросов...
Конечно, есть этнические какие-то особенности, есть народное искусство... Но у каждого народа есть своё народное искусство. 

— Но в целом вы считаете, что Россия находится в культурном пространстве Европы?

— Ну абсолютно. 

— Вы в основном занимаетесь классической музыкой, играете на инструментах, расцвет которых приходился на прошлые века... У вас не возникала мысль, что хорошо было бы родиться в XVI или в XVIII веке?..

— Я, наверное, слишком здравомыслящий человек. Меня такие бредовые затеи не увлекают (смеётся).

— А если просто представить, что вы могли бы выбрать время, в котором было бы интересно жить?

— Ну вот эпоха барокко меня бы привлекала. Вторая половина XVII — XVIII век... Но расскажу кое-что, как некую иллюстрацию вот этой мысли. В какой-то период, что греха таить, у меня возникла мысль уехать из России. Было тогда такое большое поветрие... Но незадолго до превращения этой идеи в реальность у меня образовались гастроли в тогдашнюю ГДР. И на протяжении всей той поездки я просыпался в холодном поту, потому что ясно осознал: да, вот это всё изумительно — замок Шверин, где у меня был концерт с оркестром), Мейсен, где мы гуляли... Миллион красот... Просто изумительно! Я понимал: меня нечто подобное будет окружать, когда я уеду. А отъезд тогда был равносилен... Вот я провожал моих друзей, знакомых, кто уезжал совсем, и это было равносильно похоронам.

— Это какие годы?

— Это был 1973–1974-й...

— То есть это было, что называется, безвозвратно.

— Это казалось безвозвратно! Тогда никому в голову не могло прийти, что не будет памятника Дзержинскому, что снесут берлинскую стену. Когда кто-то из тех, кого я провожал, уходил за линию паспортного контроля, у меня это прочно ассоциировалось с закрыванием створок в крематории. Всё! И я тогда ясно понимал: уезжаю на-всег-да. 

И вот созерцание в поездке по ГДР всех красот, которые меня окружали, и мысль, что вот всё это — будет... А моего полу... как бы, унылого Карабаново (это во Владимирской области, где я прожил восемнадцать лет), и села Махра, что в пяти километрах от Карабаново, где я много лет проводил лето... Река, развалины монастыря... Там было упоительно!

И вот мысль, что этого я не увижу больше никогда, была причиной моего пробуждения в поту. И я не уехал.

Понял, что это будет катастрофой. 

Недавно вышла ещё одна моя книга, автобиографическая «42 048 000». Именно столько минут нам отведено на этом свете, если удастся счастливо и деятельно прожить восемьдесят лет. И пафос повествования в том, что ни одной минуты нельзя тратить зря. Если бы это было число в ведомости зарплаты, то ещё ничего... Но это число минут, которые тают, тают, тают... Дизайнер, который делал эту книгу, совершенно изумительно две фотографии рядом поставил: замок в Шверине и корпус ткацкой фабрики в Карабаново. Тут роскошь, там — потёрто, тут красота, там — убогость. И вот они стоят рядом. И я отдаю предпочтение этому Карабаново (смеётся).

— Несколько коротких вопросов. Если бы жёстко у вас стоял выбор, что бы вы выбрали, орган или клавесин?

— Ой, ну это... (Вздыхает) Ну я даже не знаю... Может быть, орган... Хорошо, орган!

— Ваше любимое занятие?

— Заниматься тем, чем я занимаюсь...

— Вы много чем занимаетесь...

— Скажу так: для большинства людей, к сожалению, работа — это, как правило, что-то нелюбимое, ненавистное, откуда надо скорее уйти, чтобы заниматься чем-то любимым. Слава богу, моя работа — то, чем я хочу, люблю и стремлюсь заниматься.

— Самое яркое событие этого года?

— Это, конечно, осознание изданности моей большой книги «Новый завет и христианские святые в искусстве старых мастеров».

— Ваши ближайшие планы?

— Во-первых, я хотел бы цикл лекций «Энциклопедия» провести хорошо. Я в Тамбове первый раз этот цикл читаю. Вижу какие-то огрехи, какие-то шероховатости... Другие планы очень большие: я играю в этом и в следующем сезоне цикл «Полное собрание камерных сочинений Бетховена» — все сонаты для скрипки и рояля, все сонаты для виолончели и фортепьяно и все трио. Это огромный цикл. Первый концерт уже прошёл, второй — в ноябре, и остальные — по плану.

— Лучший концерт, который вы слушали?

— Лучший концерт, который слушал? Сейчас придётся признаться, что как это там: «Чукча писатель, а не читатель», да? (Смеётся) Я бы сказал, что это концерт из какой-то более ранней моей жизни. Пожалуй, лучший концерт, который я слышал, это выступление Горовица, когда он приезжал в Москву. Это было где-то в 80-х годах. Это было феноменально!
 
— Лучший концерт, который вы сыграли?

— Он в будущем, надеюсь. (Смеётся)

— Что лучше, рок-музыкант, играющий классику, или симфонический оркестр, играющий рок-музыку?

— Думаю, всё зависит от того, что и как играть. Потому что если имеется в виду рок-музыка, которая сводится к невероятно громкому однообразному и, так сказать, физиологически возбуждающему, то ни в каком виде это меня не привлекает. Ни в оркестре, ни в чистом исполнении... Если речь идёт о чём-то художественно ценном, увлекательном и значимом, то не важно, на чём играть.

Я очень устал от всего того, что, грубо говоря, объединяется термином «попса». Куда ни придёшь, она везде. В любом кафе захочешь посидеть, подумать, что-то поделать своё — это будет занудная бубнёжка, более роковая, менее роковая, но очень громкая. Такое ощущение, что ты попал на завод горячего проката, где сломался станок, и вот он бьёт с невероятной силой. К хозяину обращаешься, а в ответ: «Ой, это у нас молодёжная музыка, это у нас фоновая музыка!» Фоновая музыка... Допускаю, что в доме могут висеть обои, а не только картины великих художников. Так может быть. Но ведь эта музыка не нейтральная! Она агрессивная очень. И против этого я категорически. Хозяевам этих заведений важна только ротация публики: чтобы тут не сидели долго, потому что эти фоновые звуки просто отбивают мозги. А поел — ушёл, поел — ушёл. Им нужен оборот, а не уют или ещё что-то...

— Вы допускаете синтез или нет? Я имею в виду разные инструменты и музыка разного времени. Или желательно музыку одного времени играть инструментами того же времени?

— Тут самый главный вопрос — что играть на этих инструментах. Я даже допускаю некий джаз на клавесине и даже сам это играл. Например, Брубек «Рондо в турецком стиле». И получал от этого удовольствие. Или джазовые пьесы Оскара Питерсона, они такие... с прозрачной фактурой. И я их тоже играл на клавесине. Просто это музыка хорошая, по-своему... 

— То есть вы допускаете эксперименты при условии, что это хорошая музыка с хорошим исполнением?

— Да. На этом и сойдёмся.

— Спасибо за общение, Александр Евгеньевич, ждём ваших концертов в Тамбове.


Первый цикл лекций Александра Майкапара прошёл в Тамбове в начале октября. С темами остальных лекций можно ознакомиться здесь или на сайте А. Майкапара

Фото Юлии Новиковой
Спецпроект: