Антонина Чукреева. «Помню, но...»

08 сентября 2019
поделиться
Рассказ

Война Саше запомнилась обрывками, картинами суровыми и жестокими. Когда в селе появились чужие люди, её детское сознание не было встревожено. «Наверное, так надо», – думала она. А весь ужас поняла позже: виселицы, пожары, расстрелы, взрывы. Горели леса и овраги, а также костры, чтобы не замёрзнуть.

Ближе к весне – временное затишье. Все, кто выжил, вернулись в село, дома были целы. Но зимой опять пришли немцы, ещё более злые и жестокие. И вновь – бомбёжки. В один из таких адских дней погибла её мама. Она закрыла собой Сашу, а когда всё стихло, девочка увидела её лежавшей в луже крови и поняла, что мамы у неё больше нет. Саша осталась с дедушкой.

Перед отступлением немцы подожгли село с двух сторон, а тех, кто не успел убежать, бросали в огонь живыми. От села остались одни печные трубы. Тогда война ещё не закончилась, а только ушла за пределы России, но люди уже радовались жизни, несмотря на голод и холод. Одежду шили из лапчатого брезента, в ход шли и немецкие сапоги. А что делать! Лето пройдёт, наступит зима, а у людей – ни кола, ни двора. К осени появились землянки и кое–где даже избушки.

Только люди всё ещё погибали, подрываясь на минах. Эти немецкие «сковородки» не щадили ни малого, ни старого. А потом пришла окончательная победа. В тот весенний майский день небо было голубым, молодая трава изумрудно зелёной. Природа словно обновилась, приготовилась к этой огромной гордости – одной на всех. А к середине лета израненные поля и луга, обильно политые кровью, вспыхнули небывалым заревом цветов.

Жизнь по–прежнему оставалась трудной: с весны и до нового урожая – голод. Щавель, хлеб из молодой лебеды, приправленный бог весть чем, вплоть до мякины. В тот трудный период даже открывали столовую на несколько месяцев.

Саша перешла в третий класс, когда с Японской войны вернулась Маруся – младшая дочь дедушки и, как могла, заменила Саше маму.

Однажды в селе появились несколько пленных немецких солдат. Троих оставили, остальных отправили дальше. Эти трое помогали строить ригу для сушки снопов, навес для зерна, скотный двор. Были они уже не такие лощёные, в выгоревших и рваных шинелях. В обед приходили к сараю, служившему кухней, садились за наспех сколоченный стол, в тоскливом ожидании смотрели в окно для раздачи обедов и ждали свою порцию щей и кусок хлеба.

Саша иногда украдкой наблюдала за ними, они тоже бросали взгляд на девочку, на её босые ноги и о чём–то тихо переговаривались на своём языке. Однажды столовую по каким–то причинам не открыли. Из рабочих никого не было. И только пленные, словно в ожидании чуда, не сводили глаз с окошка для раздачи обедов. Саша долго наблюдала за ними и понимала, что они очень хотят есть. Уж она–то знала, что такое голод! 

Неожиданно девочка вспомнила, что Маруся на свои серёжки выменяла немного муки, и напекла лепёшек (правда, не из одной муки), но они всё равно пахли хлебом. Саша долго не раздумывала, сбегала домой, взяла под полотенцем несколько лепёшек, завернула в газету. К столу, за которым сидели пленные, подошла неуверенно, робко, положила свёрток и бросилась бежать, как будто совершила что–то очень ужасное. Она не видела их глаз.

Вечером Маруся спросила:

– Сашенька, ты опять кормила ту бродячую собаку?

– Нет, я… отнесла пленным. Они очень хотели есть. А я…

– Господи! – простонала Маруся, – уж лучше бы ты накормила собаку. Неужели забыла, по чьей милости осталась сиротой? И не ты одна! А что они сделали с нашей землёй, с народом нашим?!

Саша втянула голову в плечи, несколько слезинок упали на пол, на босые ноги, которые от ветра и грязи были все в «цыпках», и тихо произнесла:

– Помню, но жалко… Они голодные!

Увидев Сашины слёзы, Маруся обняла девочку, прижала к себе:

– Не плачь, моя хорошая! Бог с ними! 

Она и сама была готова расплакаться.

Дед прикрикнул на дочь:

– Не шуми зря, оставь девочку в покое, во все времена у нас к побеждённому врагу было человеческое, христианское отношение.

– Но Саша ещё ребёнок, – возразила та.

– Ребёнок, – согласился старик. – А вот тётка Вера – уже пожилой человек, и я собственными глазами видел, как она совала им кулёк с едой. Увидела меня – смутилась: «Дочь у меня ещё не вернулась из плена, может, и ей там, на чужбине, Господь не даст умереть с голоду». – Так что, милая, это наша национальная черта, и непостижима она, как сама истина.
 

Фото pixabay.com